November 7th, 2015

Хочу быть Яшей!

Ну почему мы не такие? Почему не пишем таких писем любимым девушкам? Не рассуждаем о Гуно, Гельмгольце, Гладстоне, Эдисоне и вообще о прогрессе?
- Хоть барышням это и не сильно сейчас интересно, но крайне любопытно будет, господин полковник, а вот была одна графиня, а в салоне стоял рояль, так я расскажу, господа, одну вам историю...
- Молчать, поручик Ржевский!



Минск, 7 Ноября 1891

Дорогая Соня!

Как жестока судьба моя! В течение целых двух лет я всё искал удобного случая, чтобы поговорить с Вами откровенно, по душе, и побеседовать серьёзно, по-дружески и по-человечески. Этот случай всё не представлялся. Я стал желать, чтобы Вы куда-нибудь уехали. Я думал, что, может быть, то, что не удаётся мне лично, удастся моим письмам. Но и тут меня постигла неудача: переписка между нами до сих пор не могла завязаться по той простой причине, что Вы не отвечали мне на мои письма, которые я Вам писал в Баравуху, Ялту и на дачу. Теперь же, когда устранено и это препятствие, т.е. когда я уже увидел, что Вы будете отвечать на мои письма, судьба опять вмешалась и в данном случае её волю исполнило Почтовое ведомство, не доставив Вам моего письма. Скажите, разве удивительно, что я стал верить в судьбу, в предопределение, когда все эти факты так убедительно говорят в пользу фатализма! Но если это письмо дойдёт до Вас, то Вы непременно отвечайте на него поскорее. Вы этим сослужите службу прогрессу: Вы рассеете предрассудки и просветите меня настолько, что я перестану быть фаталистом. Ради этой высокой цели – я надеюсь – не пожалеете времени для обстоятельного письма.

Я теперь нахожусь в затруднительном положении относительно моего письма. С одной стороны, ужасно не хочется повторить то, что я уже писал раз в пропавшем письме, а с другой – мне хочется всё-таки, чтобы Вы знали моё мнение о некоторых вещах, о которых была речь в Вашем письме. Ничего не поделаешь – надо поговорить. Вы писали, что консерватория отнимает у Вас сравнительно мало времени и что у Вас его остаётся очень много. Это меня очень радует, потому что, при всём моём уважении к музыке, я всё-таки не могу примириться с мыслью, что она вытесняет собою такие предметы, знакомство с которыми я считаю безусловно необходимым для всякого мало-мальски интеллигентного человека. Музыка – прекрасная вещь, что и говорить! Вы, ведь, знаете, с каким восторгом я слушаю хорошую игру и хорошее пение; Вы знаете также, что я очень жалею, что я не умею играть. Так что меня никак нельзя упрекнуть в нелюбви или неуважении к музыке. Но всё-таки, при всём том, я не могу признать музыку чем-нибудь таким, что играет очень важную роль в жизни человека. Она, конечно, имеет своё место – и даже довольно почтенное – в истории культуры. Она сослужила большую службу человечеству, содействуя в значительной степени смягчению нравов и облагораживанию людей. Всё это факты неоспоримые и признанные всеми, и служители музыкального искусства могут смело претендовать на признание за ними их заслуг в деле развития нравственности и эстетического чувства у людей. Так что, по-моему, музыка участвовала в создании современной культуры рядом с другими факторами. Но, несмотря на это, нельзя не признать, что роль музыки была куда скромнее роли этих других факторов. Даже больше того: не было ни одного периода во всей истории человечества, когда бы на музыку смотрели не как на забаву и наслаждение. (Я говорю о преобладающем мнении). В то время как многие историки - как Бокль, напр. – видят главный фактор прогресса, главный рычаг поступательного движения в умственном развитии, в развитии науки, литературы и т.д.; другие – в экономическом преуспеянии, а третьи в чём-либо ином – за музыкой никто ещё не признал значения такого сильного фактора. Если мы от истории обратимся к нашей современной жизни, то увидим, что и тут музыка не играет преобладающей роли. Значение музыканта в сравнении с значением деятеля политики, науки, литературы - ничтожно. При всей той видной и почётной роли, которую играют Рубинштейн, Гуно, Лист и др. они всё-таки не могут быть сравниваемы с Гладстоном, Вирховым, Гельмгольцем, Ибсеном, Шпильгагеном, Эдисоном и мн. др. Отсюда не следует, что человек должен стремиться к деятельности Гладстона и Вирхова, а не Рубинштейна и Меербера. Это было бы глупо, потому что место каждого человека определяется его талантом и прирождёнными способностями, а не тем, чем он желает быть. Поэтому цель этой части моего письма состоит не в том, чтобы уговорить Вас бросить музыку ради политики, литературы или науки, Совсем нет. Цель моя совершенно иная. Я Вам хотел доказать следующее. Каждый человек выбирает себе ( если у него есть возможность выбора) какую-нибудь специальность, а именно такую, которая соответствует складу его ума и характера. Один становится музыкантом, другой художником, третий механиком, четвёртый медиком и т.д. Этой специальностью он занимается больше, чем другими предметами, ей он отдаёт большую часть своих сил и своего времени. Но вместе с тем, будучи вообще человеком, которому ничто человеческое не чуждо, он следит и за течением общечеловеческих дел, хотя с меньшим интересом, чем за своей специальностью. Такая гарантия должна непременно существовать, иначе он превратится в жалкую машину. (Вам знакомы типы немецких профессоров – буквоедов). Так что человек, выбравший себе специальность по свободному влечению, не должен весь предаться ей, а должен стараться уравновесить свои специальные познания с общими. То же самое и с музыкой. Даже больше: музыка требует ещё большего умственного развития, чем какая-нибудь другая специальность. Т.е. я хотел сказать, что человек, занимающийся специально музыкой, должен стараться об общем образовании ещё в большей степени, чем всякий другой. Во-первых, ради самого развития, а во-вторых, ради музыки же. Объяснюсь. (Может быть, Лиза помнит ещё мой разговор с нею на эту тему). Музыка - вещь очень деликатная и сложная. Для того, чтобы понять действие какой-нибудь машины, достаточно знать механику. Для того же, чтобы понять музыкальное произведение, недостаточно уметь хорошо бренчать. Музыка выражает движения человеческой души и, след. для того, чтобы понять её, нужно понимать человека. Психология необходима. Не научная психология – там ничего не узнаешь, нужна та психология, которая изучается долгим опытом, многими наблюдениями и серьёзным чтением. Только человек разносторонне образованный и развитой в состоянии понять другого. Недостаточно, ведь, уметь безошибочно и быстро ударять те клавиши, на которые указывается в нотах. Нужно понимать и прочувствовать исполняемую вещь и тогда только можно заслужить название служителя искусства. А понимать душевные движения людей может только человек развитой. Кроме того, без солидного образования как поймёте Вы музыку историческую-национальную, духовную, военную и т.под.? Не будете же Вы утверждать, что музыка ХУ столетия такая же, как теперешняя; или что музыка немецкая, французская, русская, негров и папуасов одинакова. Всё это надо знать, понимать; а знать и понимать можно только тогда, когда учатся, читают, думают, наблюдают.

Теперь, я думаю, для Вас ясно, почему я всё это наговорил. Я хотел Вам доказать необходимость для Вас умственного развития. Вы пишете, что у Вакс много свободного времени и ни в одном из Ваших писем я не нашёл ни указания, ни намёка на то, чем Вы наполняете это свободное время. Мы живём в такой век и в такое время, когда требуется от человека очень много сил, если он хочет чего-нибудь достигнуть. А ведь – знание это сила. А потому я Вам советую не относиться легкомысленно к этому делу и постараться приобрести побольше знания-силы. Силы этой нужно теперь нам евреям ещё больше, чем кому бы то ни было. Если у нас не будет теперь значительной умственной силы, то, ведь, мы погибнем, нас сотрут с лица Земли. Надеюсь, что Вы чувствуете себя дочерью еврейского народа, я полагаю, что Вы ради гонимого нашего племени тоже что-нибудь захотите делать, а для этого также требуется всё того же знания-силы.

Но – довольно. Я ужасно недоволен своим письмом. К чему было столько философствовать, т.е. болтать? Исписал массу бумаги, потратил много времени, а в результате…. Прошу снисхождения, Соничка. Это в последний раз. Впредь буду менее болтлив. Не думайте, что всё это было и в пропавшем письме: я это только теперь так распространился об этом. Ну, опять заболтался… Довольно!!…

О себе на этот раз писать не буду. Напишу в другой раз. Мне теперь предстоит неприятная процедура – отбывание воинской повинности. Призыв у нас начнётся 19 ноября и продолжится три дня. Я бы уж хотел, чтобы это время прошло скорее. Как-то тягостно вспоминать о том, что это еще предстоит мне, Хотя меня в солдаты 6н не сдадут, но всё-таки неприятно. Когда Вы приедете, то уже всё будет кончено, и Вы застанете меня уже совершеннолетним. Тогда я совершенно иначе буду к Вам относиться: буду требовать большего уважения к своей особе… У Вас дома всё обстоит благополучно. Мамаша чувствует себя недурно, а Муля совсем стал молодцом. Он так преобразился, что его узнать трудно. Он разговорчив стал, занимается, читает – вообще он славный малый. Все следы гимназического –с позволения сказать – воспитания исчезли у него и у него теперь совсем другое настроение.

От Гелоха я получаю письма. Особенно интересного он не сообщает. Впрочем, он ведь Вам сам пишет.

Эсфири я отправил письмо третьего дня по адресу: Генся, 21, Гершону Гольдбергу. Пусть сообщит, получила ли она его.

Пишите, пожалуйста, скорее и подробнее. Я не заставлю Вас долго ждать ответа.

Отчего Лиза не пишет? Почему она ограничивается такими маленькими –хотя и миленькими – приписочками? Я ей кланяюсь самым сердечным образом и прошу писать.

Моей незнакомой кузине шлю самый низкий поклон и братский привет. Я очень благодарен ей за её приписочку: она была для меня чрезвычайно приятным сюрпризом. Пусть в следующий раз напишет больше. Я с удовольствием буду отвечать. Я прошу её убедительнейшим образом сообщить мне, как поживает Андзя. Я не имею о ней никаких сведений и я буду очень благодарен моей кузине, если она мне напишет кое-что о ней.

Вас же, Соничка, прошу написать о Доре самой: какова она, умна ли, добра, развита и т.д. Кланяюсь Лёве. Я ему недавно написал. Жду ответа.

На сей раз довольно будет. В другой раз обещаю меньше болтать.

                                                           

                                                              Весь Ваш Яков

promo hydrok september 24, 2014 10:21 1
Buy for 20 tokens
Защитил, наконец, Андрей свой диплом по ядерной физике. На пятёрку защитил! И пригласил он нас по этому поводу в ресторан: всё чин-чинарём, заказал заранее столик на шестерых, проработал меню. Правда, столик этот оказался не сильно удачным: зал огромный, слева гуляет свадьба; в торце подиум для…

Ну, сходили мы тут с ребятами на концерт...

Я тоже, помнится, от первого выступления моих любимых, когда свинья надувная вылетела из "Олимпийского" и началось... более того! Как я тогда орал! Даже голос слышен на записи! Ну почти...

А вот прадедушки Яши был почти не слышен и никем, кроме его любимой, особо не различаем тогда:


4                                                                             


Минск, 9 Февраля 1892

Дорогая Соня!

Я хочу поделиться с Вами впечатлениями от концерта Рейзенауэра, бывшего вчера. Впечатление, произведённое на меня бесподобной игрой гениального пианиста, было так громадно и сильно, что, кажется, оно никогда не изгладится из моей памяти.

Вы, должно быть, знаете, что я требовал всегда от исполнителя увлечения той вещью , которую он берётся играть (речь, конечно, идёт только о серьезных вещах); я требовал, кроме того, сознательного отношения артиста к исполняемому им произведению. Я требовал, наконец, совершенства техники. Если Вы иногда смеялись надо мной и над моим непониманием, то это меня никогда не смущало, тем более, что Вам известны мои взгляды на субъективность искусства. Поэтому, хотя я (по Вашему мнению) и не понимал того, что исполнялось различными «артистами», но я всё-таки постоянно находил крупные недостатки в игре каждого. Очень может быть, что эти недостатки, которые мне казались недостатками, знатоки находили бы даже заслуживающими одобрения, и наоборот, то, что я ценил и находил достоинством игры, «понимающие» сочли бы недостатком. Это всё могло быть и я понимаю, было, но как бы то ни было – я оставался неудовлетворенным и восхищаться, восторгаться я не мог. Теперь представьте себе, что Рейзенауэр заставил меня пережить пару таких чудных, незабвенных часов, полных высшего эстетического наслаждения, упоения и восторга, которые не часто бывают в жизни человека. Он покорил мою душу, он заставил моё сердце то трепетать, то биться сильно, то замирать… Его звуки не были похожи на те, которые издаёт рояль, когда притрагиваются к его клавишам. Совсем нет. Те звуки искусственные, а его – естественные, те сейчас же изобличают своё происхождение, а эти оставляют тебя в полном неведении того, откуда они, с неба ли или с улицы или из другого места, только не из той посудины, которая стоит на сцене. Это какое-то волшебство. До сих пор я не знал, что значит выражение «рояль поёт» - теперь только я это понял. Рояль, действительно, пела под руками Р., понимаете – пела, в буквальном смысле слова, Например, Рейз. играл «Липу» (der Lindenbaum) Шуберта-Листа. Что там такое выражается – я не знаю, но мои уши слыхали следующее: яростные завывания бури; казалось, будто целый лес шумит листьями своих деревьев, а порывистый ветер свищет и бушует – и среди этого шума, среди этих завываний бури, среди этой осенней непогоды – слышится чудная грустная и за душу забирающая мелодия. Но это всё в буквальном смысле слова: - так и кажется, что на дворе всё это происходит, так что получается полнейшая иллюзия. Впечатление – громадное, колоссальное. То же самое впечатление получилось, когда он на bis по нашей просьбе (т.е. мы неистово кричали) сыграл Erlkönig’а. Тут восторг был ещё больше. Тут Гёте, Лист (кажется) и Рейзенауэр соединились, чтобы придать этой балладе ту чарующую прелесть и ту необыкновенную силу, которыми она отличается. С самого начала кажется, действительно, что кто-то «скачет и мчится» в бурную, ненастную ночь. Вы, ведь, знаете этот чудный аккомпанемент, эти волны басовых звуков, от которых становится холодно и мурашки по спине начинают бегать.. Когда это играет человек «обыкновенный», то сначала надо объяснить, что хочет выразить автор, но у Рейзенауэра это лишнее: совершенно ясно слышишь и порывы ветра, и топот коня, и заманчивую песенку и всё и всё…. Одним словом, Р. превзошёл все мои ожидания. Он удовлетворил всем моим строгим требованиям: он играл и с чувством, и с силой и – в особенности – слитно, так что не было промежутков между одной нотой и другой. Не знаю, поймёте ли Вы меня, но что же делать, не знаю я специальных терминов и выражаюсь несколько допотопным профанским языком. Но всё равно. Я выражаюсь так, как умею, а понять – это уже Ваше дело.

10 февраля. Мой отчёт должен остаться недоконченным, потому что сегодня у меня нет того воодушевления, какое было вчера. К сказанному могу только прибавить, что концерт вызвал восторги всех и что после него противно слушать бренчание наших барышень.

О себе лично ничего писать не могу, потому что все клапаны сердца и души закрыты, так что, если бы я даже попробовал писать, то и тогда ничего не вышло бы, тем более, что и пробовать-то неохота. Да, наконец, Вам это и не интересно.

Передайте, пожалуйста, Лёве, что письмо его получил, что поручение смог исполнить только сегодня и то не лично, а через другого, что не пишу ему потому, что не знаю его адреса, и что моё настроение, с которым он немного знаком, осталось таким же. Пусть сообщит свой адрес - я напишу ему подробно.

Кланяюсь Лизе и Эсфири. Как здоровье первой и дела второй? Отчего это Вы ничего не пишете? Грешно, право. Вы имеете несколько поводов сердиться на меня и Вы, действительно, сердитесь. Это доказывает и Ваше

чересчур уж холодное прощание со мною, и Выше столь долгое молчание (даже без поклонов в письмах к матери!). Но я у Вас ни за что прощения просить не буду. Если хотите сердиться, то милости просим – можете и не ответить на моё письмо. Одолжений ни у кого просить не намерен, и если у Вас действительно нет никакого желания и интереса писать мне, то не пишите. Понимаете? Не ищите в моих словах какой-нибудь скрытой обиды. Я ничуть на Вас не обижен, я просто выражаю то, что я думаю и чувствую, без всяких задних мыслей.

                                                                                        Яков


Впрочем, прадедушка Яша был финансист. Ну куда ему такую музыку понять?


Крутит парня девка, а у него с отцом беда...

5                                                                                              Минск, 1 Марта 92

Дорогая Соня!

Со дня получения Вашего письма у меня ещё не было ни одной такой минуты, когда есть хоть малейшее расположение писать. У нас такой сумбур, такой хаос, такая масса мелких и крупных дел, мелких и крупных огорчений – что я самому себе удивляюсь, как это я могу теперь писать. Но я хочу быть сильным и пишу.

Описать то состояние, в кот. я нахожусь теперь, невозможно. Нервы страшно напряжены, голова усиленно работает… Отец доживает последние дни и страшно мучится Он, ломавший железные подковы одной рукой, теперь до того слаб, что не может повернуться без посторонней помощи, не может говорить достаточно ясно, не может держать в руке стакан воды! А эти адские муки, которые заставляют его кричать до хрипоты! Ужасная картина! Если бы это был совершенно чужой мне человек, я бы куда-нибудь ушёл, чтобы всего этого не видеть и не слышать. Но ведь это – отец! У меня нет к нему ни капли любви и сыновней преданности, а всё-таки у меня сердце щемит и я каждую минуту готов рыдать, как ребёнок. Какие-то странные чувства питаю я к нему! То мне кажется, что он мне совершенно чуждый человек, который постоянно, из года в год, мучил и тиранил меня, втаптывал в грязь всё священное для меня, надругался над всем для меня святым, заставлял меня делать то, что мне казалось бессмысленным, гадким и пошлым; лишал меня свободы и счастья, стоял всегда на моей дороге и т.д.; а то мне кажется, что это самый близкий, самый дорогой мне человек, которому я обязан всем, что у меня и во мне есть хорошего!.. То мне кажется, что его смерть развяжет мне руки, даст мне свободу, даст мне возможность развернуть во всю ширь спящие во мне молодые силы; а то мне кажется, что его смерть будет для меня несчастьем, отнимет у меня последнее пристанище, лишит меня приюта и семьи, оставит меня одиноким, как перст, среди волнующегося моря жизни!… Такие мучительные думы постоянно терзают меня и ни днём, ни ночью покою мне не дают. А тут ещё совесть меня упрекает. За что – я не знаю. Мне кажется, всё, что я совершаю ужасное преступленье и никак понять не могу, в чём оно состоит…. Я думаю, что Вы теперь не будете в претензии на меня за то, что редко и мало пишу. Вы своим чутким и добрым сердцем поймёте меня и простите мою невнимательность. У меня теперь страшно голова болит и поэтому прекращу писать. Напишите мне обо всём, что у Вас слышно.. Не бойтесь, что письмо ваше попадёт «не в хорошее время», как Вы писали Жене. Всё равно, когда бы письмо ни попало – оно мне доставит большое удовольствие, а может быть и утешение. Только, прошу Вас, без пошлых фраз. Я их терпеть не могу. Извините за резкость, не заслуженную Вами, и за «односторонность» письма. Будет другое время – будут и другие письма.

Лёве передайте, что получил его письмо и что теперь навряд ли сумею исполнить его просьбу, хотя попытаюсь. Я ему, может быть, напишу на днях.

                                                                Ваш искренний друг Яков

Она производит впечатление довольно умной девушки. Опа-на!

У прадеда умер отец. Да и любимая его который год его динамит... Вот же бабы не люди точно! Такой Яша пропадает... угрожает ей Женей?                                                                                         


Минск, 22 Апреля 92

Дорогая Соня!

Как я теперь доволен, что после трехмесячного молчания я опять могу побеседовать с Вами! Много воды утекло с тех пор, как мы расстались, много пережито было мною за это время и многое изменилось как в моей внешней, так и внутренней жизни. С чего начать теперь – я не знаю. Я затрудняюсь в выборе слов и выражений для передачи всего того, что я передумал, перечувствовал, перенёс и выстрадал в столь короткое вообще и столь долгое для меня время. Но к чему это, к чему рассказывать подробно о пережитом и переживаемом? Не лучше ли будет, если я несколькими крупными штрихами обрисую то, что я пережил в течение последних трёх месяцев, и предоставлю Вашему воображению дорисовать детали?… Если у Вас есть какой-нибудь интерес к моей личности, к моему прошлому и настоящему, то Вы и из немногих слов поймёте всё; если же нет у Вас этого интереса, этого особого понимания, устанавливающегося между близкими людьми, этого – так сказать - сродства душ, обязательно существующего у истинных друзей, - то зачем же мне тратить напрасно время и слова? Во всяком случае, лучше будет, если я немногими словами передам Вам то, что я хочу передать.

Начну по порядку.

Ещё во время Вашего пребывания в Минске здоровье, точнее: болезнь моего отца ухудшилась и внушала серьёзные опасения, Это ухудшение увеличивалось с каждым днём, и только каменное не человеческое сердце не разрывалось бы при виде тех страшных, адских мук, которые он переносил. Я Вам пересылаю письмо, написанное мною Вам накануне его смерти и случайно тогда не отосланное. Из этого письма, писанного мною во время страшного первого напряжения, Вы узнаете, что чувствовал я тогда. Прибавлю теперь, что мои отношения к отцу в последний год его жизни улучшились значительно. Но об этом я теперь говорить не буду.

О том, что я чувствовал, когда мамаша меня разбудила в 4 ч. утра и повела к трупу отца, за 3 ч. до этого говорившего со мной; как прошёл день похорон с печальными церемониями; как прошла первая неделя траура и т.д. и т.д. – обо всём этом я рассказывать не буду: предоставляю Вам самим преобразить эти немногие безыскусственные слова в живые картины.

24 апр. Меня прервали третьего дня и до сих пор у меня не было времени продолжать письмо.

Как выше сказано, я отказываюсь передавать теперь подробно всё, что я пережил. Ограничусь изложением схемы моей теперешней жизни, которая особенными прелестями не отличается.

Общий колорит её – деловой. С утра до ночи я работаю. Встаю рано, ухожу молиться, затем занимаюсь до 3-4 ч. в банке, после же банка всё моё время поглощается приведением в порядок моих собственных дел. Я один, у меня никого нет; нет ни одного человека, который заботился бы обо мне. Хотя с мамашей я в очень хороших отношениях, но она всё-таки не родная мать. Кроме того она легкомысленна (немножко) и полагаться на неё во всём нельзя. Примите во внимание, что дела, оставленные папашей, довольно запутанны и требуется много времени для того, чтобы их распутать. Кроме того, много мешает мне моё незнакомство с делами (я о них при жизни отца имел только общее понятие, но детально очень мало знал) и ужасная безалаберщина в книгах и бумагах. Всё это заставляет меня усиленно трудиться. Хочется поскорее покончить со всем этим, чтобы стать свободным человеком и зажить более или менее осмысленной жизнью, а не проводить свои лучшие годы за этими мелкими делишками. А они, эти мелкие делишки, требуют всего моего внимания, всего моего времени. Я отношусь к ним чрезвычайно серьёзно, потому что в будущем мне не на кого надеяться, не на кого полагаться. Повторяю: я совершенно одинок и, кроме меня, для меня нет никого. В этом положении много, если хотите, трагизма, но- ради Бога! – позвольте мне молчать об этом…ведь больно разбереживать свои собственные раны…

Кроме дел, у меня есть ещё 3 раза в день молитвы, которых не пропускаю. Ни у кого я не бываю. Иногда забегу на ¼ ч. к кому-нибудь, но не больше. Ничего я не читаю, кроме, разумеется, газеты, без которой я совсем стал бы готтентотом. Если остаётся немного свободного времени, я или гуляю или пишу письма. Такова то вот моя жизнь! Только не знаю, отчего это у меня на сердце такой холод и постоянно плакать хочется… Голова считает цифры, а сердце разрывается от уныния и тоски!…Как Вам то живётся, дорогая моя! С тех пор, как Ваша мамаша уехала, я имею так мало сведений о Вас… А хотелось бы всё знать, до мельчайших подробностей знать Вашу жизнь. Пишите мне, не лишайте меня одного из лучших наслаждений. Ведь Ваши письма напоминают мне о Вас, а Вы, ведь, знаете, как дороги Вы мне. Неужели Вы не будете писать, или будете писать мало и редко? Нет, этого не может быть! Вы не будете так жестоки…Вы напишете скоро и подробно обо всём, что у Вас делается.

Лизу сердечно благодарю за те немногие, но тёплые строки, которые она посвятила мне. Я это сумею оценить и никогда не забуду. Прошу её писать, но отдельно от Вас, а то отвечать неудобно. Писать обеим одно и то же смысла не имеет, надо, значит, писать отдельно. Этого я и прошу.

От Эсфири получил поклон через одного знакомого. Он мне рассказал, что она болела в Минске. Где она и что с ней?

Что делать с Лёвой? Он пропащий человек. Ни капли воли, ни капли энергии. От своей любви он вылечится, положим, но пока он окончательно испортит свою карьеру и ему придётся стоять за прилавком у отца в лавке и продавать сахар, кильки, сыр и проч. Надо будет серьёзно подумать о его будущем. В прошлую субботу внезапно скончался наш директор Венгеров. Он проживал в год 15 т. руб., а жена и дети остались нищими! Sic transit Gloria mundi!… Вопрос, кто будет директором?, занимает теперь всех. Но пока на этот счёт ничего ещё не известно. Называют нескольких кандидатов.

В воскресенье Ревекка уезжает за границу к брату. – Зачем? – Этого она сама тоже не знает. Пусть проветрится. Об остальных новостях, более общего характера, Вы можете прочесть в газетах.

                                              Искренно преданный Вам Яков

                                                                            

P.S. Теперь гостит здесь Женя Лозинская. Я с ней виделся. Она производит впечатление довольно умной девушки. Она рассказывает, что Ваша мамаша хорошо устроилась.

Пишите, Соничка!!!

Все дороги закрыты для мужчин-евреев

Сейчас кажется, что это решение было довольно грамотное от царского правительства.
И дело не в оголтелом антисемитизме. Не было бы, на минуточку, Мартова, Троцкого. А без них Ульянов - говно в проруби. А Кобу бы полиция закрыла на втором ларьке.
Просто не было бы Гусинского, Березовского, Ходорковского.
Жириновского, Ротенбергов, Путина. И вооще! Нечего тут Рокфеллерам...баронам Шафировым всяким... Екатеринам Скавронским... генералам Евреиновым... Да и всяким сынам Малки-ключницы, рабей хазарской дщери,  тоже, если по большому счёту!
А была бы духовность кругом и скрепы! То есть лепота и православие. Но тут возвращаемся к Малкиному сыну...


      7                                                                                         Минск, 22 Мая 1892

Дорогая Соня!

Несколько дней тому назад я Вам отправил письмо, в котором обещал вскоре написать более обстоятельно. Хотелось мне тогда побеседовать с Вами по поводу последней части Вашего письма, в которой Вы высказываете такие мысли, которые меня ужасно удивили и поразили. Вы затронули одно из забавных мест нашего больного социального организма, и мне приятно было встретить у Вас такую большую дозу здравомыслия, которой я, признаться, не ожидал. Я говорю «мне приятно было», хотя в то же время каждое Ваше слово как ножом резало моё сердце. С одной стороны я рад был, что у Вас явилось сознательное отношение, хотя бы к тому предмету, о котором Вы писали; а с другой – мне больно было, что эта сознательность пришла вместе со своими неизменными спутниками – разочарованием и страданием. Да, Соничка, таков уж удел человека: или остаться в первобытном животном состоянии и наслаждаться минутами удовлетворения своих незатейливых шкурных потребностей, или же вкусить с древа познания и вести жизнь, полную «житейского волнения и битв». Библейская легенда об изгнании Адама и Евы из рая, как раз нельзя лучше, поясняет мою мысль. При таких условиях, по-моему, следует держаться девиза императора Фридриха: « (по-немецки неразб.)»

Перейду к сущности затронутого Вами вопроса. Вы жалуетесь на то, что музыка, та музыка, к которой Вы так страстно стремились, ради которой Вы пожертвовали столько времени и столько труда, на которую возлагали столько надежд и т.д. и т.д. – что эта музыка не удовлетворяет Вас вполне, что у Вы часто, сидя за роялью в консерватории, «сердце от боли сжимается и на глазах появляются слёзы», что Вы не знаете, главным образом, «что из этого выйдет», и что Вас сильно мучит вопрос, для чего Вы жертвуете лучшие годы своей жизни, проводя их в изучении скучных гамм и этюдов и находясь вдали «от близких и дорогих людей»? Вы себе теперь только задаёте эти вопросы, меня же они занимали ещё до отъезда Вашего в Варшаву. Я об этом очень много думал тогда (как вообще обо всём, касающемся Вас) и пришёл к такому заключению. Вас, мало знакомую с жизнью и её требованиями, тянуло куда-нибудь туда, dahin, в заманчивую даль, где Вам рисовались золотые горы; Вы уверили себя, что у Вас есть талант к музыке (я его всегда отрицал) и рисовали себе те счастливые минуты, когда восхищённая толпа рукоплещет очаровавшей её артистке; Вы представляли себе только результат труда и таланта, а не самый труд; Вам хотелось пожить самостоятельно, попробовать вольной жизни. Мамаша Ваша, как более практическая, имела при этом свои виды; позвольте мне о них не говорить. И вот, благодаря совпадению Ваших мечтаний и мамашиных надежд, поездка состоялась. Что же думал я тогда о raison d’être Вашей поездки? А вот что я думал: пусть себе едет, поездка во всяком случае будет для неё (т.е. для Вас) полезна, хотя по совершенно другим мотивам. Во-первых, пусть поучится музыке, кой-какие способности к ней у неё есть, желание учиться тоже, отчего же в таком случае не учиться хорошей и приятной вещи, тем более, что возможность давать уроки музыки может пригодиться в «минуту жизни трудную», ведь все мы в руках слепой и несправедливой судьбы, как знать, что ожидает человека в будущем? Так что, по-моему, каждый человек должен иметь в запасе какую-нибудь специальность, которая могла бы спасти его от нужды при неблагоприятном повороте колеса фортуны. Во-вторых, думал я, поездка эта принесёт ей пользу ещё и в том отношении, что она, живя в чужом городе и среди чужих людей, сделает, как выражаются немцы, очень много (нем. неразб.), которые необходимы каждому человеку, а ей в особенности. Она научится понимать людей, научится их оценивать по достоинству, узнает, как делается всё то, что в Минске маменька преподносила ей готовым и, главным образом, научится думать и взвешивать факты.

Всё это и ещё многое другое думал я тогда и, как видите, признал поездку Вашу очень полезной во многих отношениях.

Теперь вернёмся к Вашему письму, в котором Вы в неясных ещё, может быть, для Вас самой, но совершенно ясных для меня выражениях, сообщаете о некоторых сделанных Вами (нем. неразб.). Вы уже видите теперь, что такого таланта, который выдвинул бы Вас, у Вас нет, что учение само в себе не заключает чего-нибудь особенно приятного, что в этом отношении оно представляет труд, и тяжёлый, упорный, даже неблагодарный (в начале), что все Ваши мечты о блеске и внешнем эффекте рассеялись, как только действительность заявила свои права и т.под.. Вам уж стали приходить в голову такие мысли, как «что из этого выйдет?», Вам, как видно, захотелось чего-нибудь более существенного, более реального, более жизненного.

Что могу я Вам ответить? Вы возбудили старый и вечно новый вопрос: что делать женщине? Да, Соничка, люди поумнее меня с Вами много об этом думали, много спорили, писали, много копий было переломано борющимися сторонами, а вопрос этот остался открытый даже для христианских женщин Запада, не только для русских евреев. Все дороги закрыты для мужчин-евреев, что же говорить тут о женщинах? Талмуд говорит, что горе, поражающее всех или очень многих, заключает в себе для каждого отдельного человека половину утешения. Утешьтесь также этим, Вы страдаете от болезни нашего века, от болезни, поразившей всех еврейских женщин, что же тут особенно жаловаться? Вы счастливее очень многих, а о несбывшихся мечтах, о разбитых иллюзиях, о горьких разочарованиях нам не рассказывайте; поверьте, этого добра у нас больше, чем у Вас.

Мой совет: продолжайте учиться музыке, лучшего нет теперь занятия, курсов нет, о зубодёрганье Вам думать не следует, чего же Вы хотите? Жизнь больше пока не даёт… Отвечайте мне на моё письмо. Ведь нам поговорить наверно не удастся. Не откладывайте до личного свидания, а напишите сейчас. Я Вас очень прошу об этом.

О себе писать нечего. Когда всё у меня устроится, я тогда с лёгким сердцем, в юмористической форме сообщу обо всём. Теперь же не трогайте этой лужи. Мне необходимо в ней сидеть, но Вам зачем шлёпать по ней?

Моя старшая сестра вчера вечером уехала в Бреславль произвести очередное удаление опухоли живота. Субботу она проведёт в Варшаве, отдохнёт и поедет дальше. Вернётся ли она?… Операция очень опасная.

У нас в банке скоро будут большие перемены. Приедет из Петерб. Новый директор на место скончавшегося Венгерова и начнёт править по-своему. Очень вероятно, что я выступлю тогда из банка. Посмотрим.

Довольно на сей раз. Лизе сердечно кланяюсь. Пусть она не будет в претензии, что ей не ответил на её письмо. Разве можно от меня требовать, чтобы я теперь написал ещё одно письмо? Уже рука у меня заболела. Если бы я от Вас получал письма, вдвое меньшие моих, то и тогда я был бы очень доволен. Впрочем, дело не в количестве.

                                                     Ваш, преданный Вам друг Яков                                                                                           

По ходу безнадёга парню...

Минск, 9 Июля 92

Дорогая Соня!

Впечатление, произведённое на меня Вашим последним письмом, долго не изгладится из моей памяти. Я был удивлён, поражён и очень огорчён. Я никогда не подозревал в Вас той сильноё, но скрытой скорби, которая сказалась в Вашем письме. Я не считал Вас способной на такую глубокую чувствительность. Я знал, что у Вас где-то далеко на душе таится что-то, мне неизвестное и давящее Вас, но я не представлял себе, чтобы это «что-то» уж так сильно угнетало Вас. Вы просите не расспрашивать Вас о причинах Вашего душевного разлада. Как мне это гни трудно, я исполню Вашу просьбу, но попрошу Вас только об одном: если когда-нибудь найдёте возможным открыть не Вашу тайну, написать мне и сообщить её. Знайте, что едва ли в целом мире найдёте Вы ещё одного человека (кроме разве матери), который сочувствовал бы Вам так, как я, и который принимал бы Ваши интересы так близко, как я. Верьте или не верьте: в моём сердце Ваши горести и радости находят больший отклик, чем в чьём бы то ни было.

После прочтения Вашего письма у меня явилось желание сейчас же написать Вам и попросить у Вас прощения за те вольные или невольные огорчения, которые я причинил Вам. Но я почему-то этого не сделал тогда. Несколько дней, прошедшие с того времени, не изменили моего намерения. Я теперь прошу Вас, на коленях прошу, простить мне причинённые мною Вам огорчения. Если я не был прав, то меня ведь извиняет уже то обстоятельство, что мною всегда руководило чистое и искреннее желание Вам добра. Ведь при каждом случае, когда я Вам причинял неприятности и огорчения и обижал Вас., - я ужасно страдал. Неужели этим я не искупляю своей вины перед Вами? Ведь я за Вас болел душой; ведь каждая мелочь, каждый пустяк, который причинял недоразумения между нами, стоил мне здоровья. Мне никогда не удавалось убедить Вас в том, что мною руководил не каприз или какие-нибудь личные мотивы, а бесконечная любовь и преданность к Вам. Мне не удалось завоевать Вашу доверчивость и откровенность. Не как друзья, старающиеся словом и делом поддерживать друг друга, а как враги, ищущие, где бы уколоть, где бы напасть на другого, жили мы. Меня это бесило, огорчало, мучило. Я доходил часто до отчаяния. Но Вы будто не замечали этого и остерегались меня, как врага. Это вызывало с моей стороны грубости, дерзости и бестактности, за которые прошу теперь извинения. Видит Бог, что у меня не было никогда никаких задних мыслей и что я Вас всегда искренно любил, люблю и, кажется, буду любить.

Как бы мне теперь хотелось увидеть Вас, поговорить с Вами без колкостей и упрёков, а задушевно, по-дружески!… Почему это, когда Вы говорите со мной, Вы делаете лицо, как будто Вы готовитесь отразить нападение? Неужели и теперь это будет? Соничка, мне это не верится. Это было бы жестоко!!

Вам скоро пришлют билет: приезжайте. Может быть, червь, который точит Ваше сердце, немного уймётся здесь. Может быть, среди нас Вы себя почувствуете немного бодрее. Но – ради Бога! – не повторяйте того, что делали до сих пор, «не говорите того, чего не думаете, не смейтесь, когда хочется плакать, и не молчите, когда хочется говорить». Ведь мне страшно стало, когда я читал эти слова Вашего письма, право, страшно стало, я не преувеличиваю. Нет, Соничка, милая, дорогая, не делайте этого, ведь это ужасно. Ведь Вы сами говорите, что любите нас; неужели Вы будете так несправедливы и жестоки к людям, которых Вы любите и которые Вас ещё больше любят? Нет, я этому верить не могу – это невозможно…

Я ежедневно буду ждать ответа на это письмо. Умоляю Вас ответить скорее. Что это Вам стоит? А мне Вы окажете большое одолжение, потому что со дня получения Вашего письма я ни минуты не перестаю думать о Вас. А тяжелы такие думы, тяжело сознавать, что твой друг, которого любишь всем сердцем, страдает, мучится и ты не только не в состоянии хоть словом помочь ему, но даже не знаешь причины его скорби. Положим, причин скорбеть, к сожалению, очень много, и я знаю многие из них, на которые Вы сумеете указать, но догадки и предположения ещё не факты.

Соничка, я жду Вашего письма, с напряженным нетерпением жду его – и с Вашей стороны было бы непростительной жестокостью не написать мне сейчас же. Ещё раз повторяю: меня очень огорчает Ваше молчание. Надеюсь, что Вы ещё не совсем отказались от Вашего искренно-преданного Вам друга Якова.

Научная концепция развития курортов Крыма

По словам министра курортов и туризма республики Сергея Стрельбицкого, многие туроператоры экстренно рассматривают альтернативные направления для туристов, которые уже приобрели путевки в Египет, но не могут вылететь в страну в связи с запретом на полеты.
Lenta.ru
16:29

Не, Серёга! Не, братан! Я, как учёный-географ, предлагаю братве совершенно другую концепцию... слово не нравится? никого обидеть не хотел! - -короче, бабло само скачет в руки, это если по науке...

Чем отличается Крым от Египта?
Климат не тот? Ботва! Как сделаем оллинклюзив, тагильское отделение  даже и не заметит перемен...
Еда дорогая? Воды и электричества нет?
Так я предлагаю на шведский стол вместо нарезочек всяких сходу с утра ставить пузырь - всем понравится! И пофиг потом это электричество!

Дело в другом! Мумий нет! И пирамид!
Ну, пирамиды говно вопрос - Ротенберги построят! А вот с мумиями...

Я предлагаю так! Чисто научно!

Мумию Ленина - в Джанкой!
Кости Сталина - в Судак!
Прах Берии - в Севастополь!
Розалию Землячку от  кремлёвской стены перенести к ресторану в Коктебеле, чтоб выходящие отдыхающие  успели стошнить на её могилу.

А если кто ещё из высшего руководства страны сдохнет  - по более мелким туристским точкам мумии разложить.

И будет КРЫМНАШ самым популярным туристическим направлением мира!


Наука, братаны Серёги!