?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Эти мемуары публиковались лишь однажды и крошечным тиражом.Более 80 лет назад. А прошло 106. Сегодня годовщина "ухода" из Ясной Поляны Л.Н. Толстого.
.................
XVII

В ночь на 28-е Льва Николаевича разбудил шорох в кабинете: Софья Андреевна осматривала его бумаги. Он окликнул ее.
Она сказала, что зашла взглянуть, не забежал ли сюда Коток (щенок-лайка, подаренный отцу Сергеем Львовичем). Лев Николаевич весь дрожал от волнения и не мог больше уснуть.
Когда в доме стало тихо, он встал, не обуваясь, с замирающим сердцем запер дверь к Софье Андреевне. Щелкнул замок, он затих. Но никто не проснулся. Он достал чемодан из коридорчика, который был близ спальни Софьи Андреевны, и снес в свою комнату. Затем разбудил Душана Петровича, сказал ему, что решил уйти, и просил помочь собраться. Душан Петрович решил ехать вместе со Львом Николаевичем. Спешно начали они укладывать рукописи, необходимые книги и вещи.
Душан Петрович разбудил Александру Львовну и ее подругу*, помогавшую ей в переписке работ Льва Николаевича, и они собрали самое необходимое белье, кое-что из провизии и т. д. Лев Николаевич старался брать как можно меньше, выбирал все, что было попроще, постарее.
На дворе бушевал ветер, была страшная тьма. Лев Николаевич, спотыкаясь, сбегал в конюшню и попросил закладывать лошадей. Дорогой он потерял шапку и не мог ее разыскать.
Потом, чтобы не разбудить никого в доме, они вынесли вещи через двор и сад к конюшням и сели вдвоем с Душаном Петровичем в экипаж.
Впереди ехал второй кучер с фонарем — так было темно.
Выезжая из Ясной, Лев Николаевич сам не решил еще, куда ехать. За несколько дней перед тем он просил своего друга, крестьянина Новикова*, подыскать для него избу невдалеке от себя в деревне. Изба была подыскана, но по вине почты Лев Николаевич вовремя не узнал об этом.
Когда подъехали к станции Щекино, оказалось, что первый поезд отходил на юг. Лев Николаевич так боялся погони, упрашиваний вернуться, упреков, слез, что решил ехать с первым поездом. Уже в поезде решено было сначала поехать к сестре Льва Николаевича — монахине Марии Николаевне, жившей в женском монастыре в Шамордине, близ Оптиной пустыни.
В Горбачеве, после пересадки, Лев Николаевич попал в такой душный, прокуренный вагон, что сидеть там не мог: ему делалось дурно. Он вышел на площадку и долго стоял на сквозняке.
Уже в Шамордине он почувствовал себя плохо, но все же решил ехать дальше.

Первое известие об уходе Льва Николаевича мы получили от Марии Александровны. Пришло ее коротенькое письмецо, написанное сейчас же по приезде в Ясную.
Было жутко и отрадно за Льва Николаевича; жутко — что не выдержат его измотанные силы зимнего пути и волнений. Отрадно, что, быть может, последние годы он проживет в уединении, в тиши, в простоте, о которых он так давно мечтал.
Потом пришло известие от Марии Александровны с выпиской из письма Александры Львовны из Астапова, где она сообщала о болезни Льва Николаевича и просила известить об этом врачей Д. В. Никитина и Беркенгейма, лечивших когда-то Льва Николаевича и горячо любивших его, и просить приехать кого-либо из них помочь Душану Петровичу.

XVIII
Тревожные были дни. Мы, оставшиеся в Москве, то и дело делились получавшимися из Астапова сведениями, а репортеры газет осаждали нас с утра до ночи, то по телефону, то лично, чтобы выпытать, что нам известно, и, выпытав несколько слов, написать целый фельетон своих измышлений.
Пришли, наконец, одно за другим долгожданные письма от мужа с известием о ходе болезни, о том, что Льва Николаевича, благодаря радушию начальника станции Астапово, удалось устроить довольно удобно, что около него установили постоянное дежурство врачи и друзья, что Лев Николаевич, несмотря на страшную слабость и на высокую температуру, пытается даже работать. Сам писать уже не может, но в минуты облегчения подзывает кого-нибудь из присутствующих и диктует. Даже в бреду он просил записывать то, что будет диктовать, путался и страдал от того, что не мог говорить ясно, связно и никто не мог прочесть ему продиктованного. Чертков догадался читать Льву Николаевичу вслух «Круг чтения»*, и это успокаивало больного.
В день приезда мужа Лев Николаевич последний раз писал свой дневник, который держал перед ним раскрытым Душан Петрович; запись он окончил словами: «И все на благо и другим и, главное, мне». Это были последние написанные им строки.
Муж приехал в Астапово 4 ноября, за три дня до кончины Льва Николаевича. Несмотря на слабость, Лев Николаевич, узнав о приезде его и Гольденвейзера*, захотел непременно увидеть их.
Муж вошел в комнату, где лежал больной. Лев Николаевич лежал на спине. Сзади него стояла ширма, загораживавшая его от окна. В полутьме ноябрьских сумерек муж не мог ясно видеть лица Льва Николаевича. Голос его был очень слаб.
— Нас соединяет не только дело, но и любовь, — сказал Лев Николаевич, и глубокая нежность была в его голосе.
— И все дело, которое мы работали с вами, Лев Николаевич, — сказал муж, — все оно вытекало из любви. Бог даст, мы еще с вами повоюем для нее.
— Вы — да,— сказал Лев Николаевич, — Я — нет.
Он расспросил мужа о нашей семье. Говорил о набиравшихся в «Посреднике» его книжечках — главах «Пути жизни», печатанием которого он очень дорожил. Муж как раз привез с собой последнюю корректуру двух глав «Пути жизни».
— Я уж не могу. Прочтите сами, — сказал Лев Николаевич.
Потом он спросил о движении других книжек, появление которых очень волновало его. Самим Львом Николаевичем была составлена книжка об учении Лао-тзе. П. А. Буланже* были составлены книжки об учении Сиддарты-Будды и китайских мудрецов Конфуция и Ми-Ти. С. Д. Николаевым были переведены избранные Львом Николаевичем мысли Магомета. Лев Николаевич особенно заботился о каждой приготовленной для этой серии книжечке.
Беседа его с Иваном Ивановичем продолжалась еще несколько минут. Слабеющим голосом говорил он о ставшей ему особенно дорогой мысли, что надо не столько бороться со злом в людях, сколько стараться уяснить им истину, уяснить добро творящим зло. Он, казалось, давал последний завет мужу, а в лице его издательству «Посредник». Эту мысль Лев Николаевич проводил и в последней своей статье «Письмо в газету»* («Речь») по поводу смертных казней, которую он написал за несколько дней перед этим в Оптиной пустыни.
Плеча мужа коснулась чья-то рука, напоминавшая, что надо кончать разговор, и он вышел.

XIX
Вечером 7 ноября мы получили телеграмму из Астапова с вестью о смерти Льва Николаевича и о том, что тело его везут в Ясную. На другой день мы с А. А. Гольденвейзер, женой А. Б. Гольденвейзера, выехали в Ясную.
Было уже совсем темно, когда мы подъехали к станции Ясенки, а оттуда добрались до Телятинок, имения, где жила семья Чертковых. Там уже были получены более подробные сведения о смерти Льва Николаевича и собрался кое-кто из его друзей.
Мы сидели за длинным столом в ярко освещенной комнате. И так всех связала смерть Льва Николаевича, так все собравшиеся стали особенно дороги и близки. Кто-то достал «Круг чтения» — книгу, которая у Льва Николаевича была всегда под рукой, и прочел оттуда мысли, приходившиеся на день смерти Льва Николаевича — 7 ноября, на 10 ноября — предполагавшийся день его похорон и на 28 октября — день его ухода; мысли, так удивительно совпадавшие с теми событиями в жизни Льва Николаевича, которые произошли в эти числа. Мы сидели и обменивались воспоминаниями.
Ночью я никак не могла уснуть: хотелось продумать всю свою жизнь, все свои поступки, переоценить их, сообразить, что сказал бы о них Лев Николаевич, как бы отнесся к ним.
На рассвете я оделась и незаметно вышла из дома, чтобы идти в Ясную. Солнце едва всходило, яркое, радостное. Первый снежок так сверкал под его лучами, что было больно глазам. Красота природы, которую так любил Лев Николаевич, а его уже нет, и мы все не сумели уберечь его.
В яснополянском доме все еще спали, когда я пришла. Постучала. Отворил заспанный Илья Васильевич. Я прошла наверх, где за перегородкой из книжных шкафов была постель Марии Александровны. Она сидела на постели, грустно покачивая головой. Все это время она не уезжала из Ясной.
Долго мы сидели с Марией Александровной, то тихо разговаривая, то молча вспоминая пережитое, и каждый думал свою думу. Потом я спустилась в библиотеку, где спал муж, вернувшийся поздно ночью. В этой комнате, бывшей кабинетом Льву Николаевичу, в минуты тяжелых сомнений и недовольства собою он чуть не повесился на перекладине между шкафами, где был сделан проход за перегородку. В эту же комнату на другой день, убрав из нее шкафы, внесли тело Льва Николаевича, чтобы с ним могли проститься все желающие.
Здесь я впервые услыхала от мужа подробности о болезни и смерти Льва Николаевича.
Вскоре пришли крестьяне с предложением выкопать могилу.
Как раз в это последнее лето жизни Льва Николаевича, когда мы были в Ясной с детьми, Софья Андреевна пошла с нами гулять и показывала детям достопримечательные места яснополянского парка, и то место, среди старых лип, где некогда стоял яснополянский дом, где во втором этаже родился Лев Николаевич, и те дубы, под которыми Софья Андреевна с детьми была застигнута грозой, что описано в «Анне Карениной» как случившееся с Кити, и чуть заметный холмик у оврага в старом Заказе, где была зарыта «зеленая палочка», про которую рассказывал в детстве старший брат Льва Николаевича — Николенька. «Зеленая палочка», на которой будто бы было написано, как сделать, чтобы все люди были счастливы. Здесь-то Лев Николаевич и хотел бы, как он пишет в своих воспоминаниях детства, чтобы его похоронили.
Мы пошли искать это место. Яркое солнце слепило глаза. Снег в парке был ослепительно чист. Мы пересекли фруктовый сад и выбрались на дорогу, по которой так часто ходил он на речку Воронку купаться.
Тесной кучкой сгрудились липы, дубы и клены у оврага. На маленьком пригорке меж ними едва выбрали место посвободнее, чтобы вырыть могилу, не повредив корней, не вырубая деревьев.
Мужики разгребли снег и начали рыть. Чистый снег побурел от красновато-желтых комьев глины.
Вечером получено было известие о том, что рано утром следующего дня будет привезено тело Льва Николаевича.
С раннего утра начали приходить из Москвы один за другим поезда с желающими проводить Льва Николаевича. Приехала только часть желающих: отправление других поездов было задержано властями. Поезд из Астапова запоздал. Я не была на станции, так как оставалась все время в яснополянском доме с Марией Александровной. Она была слишком слаба, чтобы идти за гробом, а оставлять ее одну не хотелось.
Мы стояли с ней в столовой и смотрели в окно через верхушки деревьев на далекую дорогу со станции. И вот показалось черное пятно, вот оно выросло в бесконечное шествие.
Когда шествие подошло к самому дому, гроб внесли через парадный ход, через прихожую и библиотеку, из которой открыли двери прямо в сад, чтобы прощающиеся могли входить в одни двери, а выходить в другие.
Семейные и более близкие люди вошли раньше других.
Я вошла во вдруг как бы выросшую, опустевшую комнату, со стоящим посредине на возвышении гробом, окруженным цветами. Из гроба глянуло на меня такое близкое, дорогое и в то же время чужое лицо, похудевшее, слегка попорченное при снимании гипсовой маски.
У меня не хватило сил поцеловать это ледяное лицо, эту похудевшую восковую руку. Казалось, что прикоснись я к нему, и этот мертвый человек отодвинет то дорогое, любимое, бесконечно живое и близкое, — гораздо даже более живое и близкое для меня, чем три дня тому назад, до его смерти. Казалось, что холод смерти спугнет чувство еще разросшейся любви и желания всю себя, все свои силы отдать на дорогое ему дело любви и искания истины.
И потянулась бесконечная вереница желающих проститься. Целые часы входили один за другим мужики, бабы, дети, учащиеся, рабочие, интеллигенты, нищие — все, кого привлекала сюда любовь, скорбь, а может быть, и просто интерес и любопытство.
Кончилось прощание. Гроб вынесли на руках и при пении многотысячной толпы понесли к могиле.
Я стояла с Марией Александровной на галерее, соединяющей выход из дома с верандой. Бедная моя старушка едва держалась на ногах.
Целое море голов заливало площадку вокруг дома и дальше в саду, тянулось по проспекту. Возвышались плакаты, венки с развевающимися лентами. Фотографы и кинематографщики устраивались повыше, чтобы снимать все достойное внимания.
Когда гроб унесли, мы вернулись в пустой дом и вошли в спальню и кабинет Льва Николаевича. Хотелось еще раз взглянуть на все в том виде, как было при его жизни.
Вот его письменный стол с аккуратно сложенными на нем бумагами и книгами. Над ним полочка с энциклопедическим словарем и теми книгами, которые Лев Николаевич хотел иметь всегда под рукой. Налево от стола вертящаяся этажерка для книг. Около стола низенький стул, на котором лежит резиновый круг, а сверху подушка, чтобы не так уставать, сидя за работой. Сзади стола, по стене, старый темный кожаный широкий диван, на котором родился Лев Николаевич и в который он складывал черновики своих рукописей.
В углу круглый стол с двумя креслами по бокам, где сиживал Лев Николаевич, проглядывая книги или читая корректуры, письма и беседуя с друзьями, а над ним полочка, вся уставленная книгами, которые Лев Николаевич раздавал и рассылал просящим что-нибудь почитать. Тут почти сплошь были издания «Посредника». И с новой нежностью глядели мы обе на этих старых знакомых.
Слева от двери на балкон — другой стол, тоже с книгами, нужными ему для работы. А на полочках над ним и по стене, в старинных и новых рамках, портреты близких: детей, братьев, ближайших друзей — Черткова, Бирюкова, моего мужа.
Над диваном, вдоль всей стены, серия снимков с картин Орлова* из жизни крестьян, которые Лев Николаевич любил показывать и со слезами на глазах объяснял их содержание.
Над полочкой со словарем чуждые Льву Николаевичу снимки с картин Рафаэля, а над круглым столом в уголке портреты Марии Львовны, Сергея Николаевича (брата Льва Николаевича), Софьи Андреевны и портреты писателей и подвижников истины, которыми Лев Николаевич особенно дорожил: Диккенса, Генри Джорджа, Бондарева*, Гаррисона*, Сютаева.
В спальне кровать с вязаным одеялом. Шкафик перед ней. Большой портрет Татьяны Львовны, еще девушкой, над кроватью. Старинный деревянный умывальник с подставным ведром, которое Лев Николаевич до последнего дня своей жизни в Ясной сам выносил.
Внизу раздались шаги и голоса возвращающихся с похорон. Мы пошли навстречу.
Стало шумно. Много людей, много близких, но пусто, пусто, словно душу вынули из большого яснополянского дома.
Под вечер мы с мужем сходили взглянуть на могилу. Одиноко стояла она среди истоптанного снега, венки закрыли ее, венки висели на ближайших деревьях. Двое-трое яснополянских стариков стояли около могилы и о чем-то тихо говорили.
Не заходя больше в дом, мы ушли к Чертковым, а оттуда уехали в Москву.

XX
Умер Лев Николаевич, но по-прежнему из года в год заглядывали мы в Ясную — то одни, то с семьей, то с друзьями, не бывавшими там при его жизни, то с группой молодежи, желавшей поглядеть, где и как жил и работал Лев Николаевич.
И каждый раз такой пустотой веяло от усадьбы*. Пуст старый парк, пуст дом, пуста большая столовая наверху, с круглым столом в углу, где по вечерам собиралась вся семья и гости посидеть с работой за дружеской беседой. Лев Николаевич выходил сюда из своего кабинета с книгой в руках и делился тем, что поразило его. Он рассказывал о прочитанном или читал вслух понравившуюся ему вещь. А рассказывал он чудесно, читал удивительно просто, но мастерски.
Вот два рояля. На одном из них играли музыканты, особенно часто в последние годы А. Б. Гольденвейзер.
Помню, играет Гольденвейзер, а Лев Николаевич полулежит на маленькой кушетке и слушает. Лицо его выражает восторг, глаза полны слезами умиления. Рука невольным движением отбивает по колену такт, или нога притопывает в такт музыке.
Лев Николаевич и сам играл хорошо, но я игры его не слыхала.
Со стены столовой по-прежнему смотрят портреты предков, портрет самого Льва Николаевича эпохи «Анны Карениной», работы Крамского*, репинский портрет Татьяны Львовны и портрет работы Ге — Марии Львовны в молодости. На столе у окна по-прежнему разложены пачками новые газеты и журналы, но слой их стал гораздо тоньше: уж мало кто присылает в Ясную свои издания, да и некому прочитывать их.
Куда же подевались посетители Ясной? Видно, всех привлекали в Ясную больше всего его ласка, его ярко горевшая любовь к добру и правде. Всем хотелось погреться около него, хотелось самим сделаться лучше, чище, добрее. К тому же Лев Николаевич часто дышал таким заразительным весельем, тонким юмором, остроумием, рассказывал всегда столько интересного.
Он умел всегда дать совет, умел дать поручения, радовавшие получивших их как знак доверия и внимания с его стороны. Он откликался на все нужды вокруг себя, на все горе, на тяжелые заботы. И нужды эти надо было удовлетворить всяческими способами, и потому положительно каждый мог чем-нибудь пригодиться Льву Николаевичу.
И кто-кто не исполнял его поручений: одни наводили справки в разных присутственных местах, в ученых обществах, у специалистов и т. д., другие хлопотали за заключенных. Третьи разыскивали работу для нуждающихся в ней. Четвертые собирали нужные для работ Льва Николаевича материалы, отвозили и способствовали пересылке писем и рукописей его за границу и т. д. и т. п.
А теперь Льва Николаевича не было, не было притягивающего всех огня. Ясная опустела.
Грустно, пусто в доме, но зато около могилы чувствуется жизнь. То и дело навещают ее люди, чтущие память Льва Николаевича, ищущие, как некогда около него самого, совета, ободрения, сил.
Придешь, посидишь у тихого зеленого холмика, прочтешь бесчисленные строчки надписей, оставленных на столбиках и брусьях ограды, и всегда как-то согреешься душой, как-то яснее станет путаница жизни.
И сильнее чувствуешь, что жив, жив милый Лев Николаевич, и с каждым годом все больше и больше прислушиваешься к его ясному, мощному голосу, говорящему, что в каждом из нас говорила бы наша совесть.

promo hydrok october 25, 2013 20:41 28
Buy for 10 tokens
Был у меня такой бригадир на стройке - белорус Валёк. Валентин, короче. Петрович для чужих. Отличный человек, да и плотник неплохой. И любил он рассказать всякие истории про себя: ну, например, как ему практически присвоили звание Героя Социалистического Труда… но мерзкие интриги, и его…

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Keri Maijala