hydrok (hydrok) wrote,
hydrok
hydrok

Category:

К 125-летию художника Аркадия Пластова

Михаил Ромм. "Устные рассказы".
Рассказ "Четыре встречи с Н.С. Хрущевым".

......
А в первый день, если я не ошибаюсь, было еще выступление Пластова, очень забавное. Вышел такой
человечек с проборчиком, скромненький, не молодойи не старый, глуховатый, или притворявшийся
глуховатым, с простонародным говорком таким, и начал, беспрерывно кланяясь, благодаря партию и
правительство, и лично Никиту Сергеевича Хрущева, рассказывать самые удивительные истории.
Начал он так:
– Вы знаете, Никита Сергеевич, после того заседания на Ленинских горах я, воодушевленный,
восхищенный, старался запомнить все. Ведь это ж историческое событие. И вот, записал себе заметки и
поехал к себе, где я живу (я живу далеко, в глубинке, там у нас совхоз, колхоз когда-то был), еду и в поезде
все повторяю, чтобы не забыть, и ваши слова и слова товарища Ильичева, и что говорилось, и как
говорилось. Приезжаю, ну, меня на станции на санях встречает Семен, он старик уже теперь, окладистый.
Когда-то я его пастушенком написал. Приятель мой. Сел я, и все жду, что он заговорит со мной об
этом великом событии на Ленинских горах. А он все не заговаривает, не заговаривает. Так, говорит, кто
болен, кто здоров, кто умер, кто жив, – как, что.
Я ему говорю: «Что ж ты меня не спрашиваешь про событие-то?» – «Какое событие?» – «Ну, на
Ленинских-то горах совещание интеллигенции с правительством, художников». Он говорит: «А что,
тебе влетело, что ли?» Я говорю: «Да нет, я, наоборот, на коне, другим влетело – абстракционистам,
они оторвались от народа». Он говорит: «Как – оторвались от народа? Они что, из иностранцев или
графов?» – «Да нет, свои, но оторвались, говорю. Да вы что, газеты-то читаете?» А он мне: «Которые
читаем, которые так раскуриваем».
Приехал я к себе, ну никто ничего не знает, Никита Сергеевич. Там не только что абстракционизм или
там сюрреализм, там и что такое реализм, никто не понимает. Учительша ко мне пришла, просит: «Дайте
мне хоть Репина какую-нибудь репродукцию, показать ребятам. Я же не знаю, чего объяснять-то».
Ну, собрались мужики, я им говорю, они говорят: «Ты поговори с таким-то, с Удиновым, он на почте
работает, он все читает, все знает, мы в этом деле не понимаем». И спрашивают меня: «А что
этим художникам, платят?» Я говорю: «Платят». «И хорошо платят?» – «Да платят». Они говорят: «Это
чудно, мы вот уж который месяц только галочки ставим, зарплату не получам, а тут, оторвавшись от
народа, а платят!»
И вот в этом роде он все говорил. Его Хрущев пытался прерывать, вставлять замечания, он
повернется: «Ась? Да-да, вот я и говорю!»
Вот, например, такой эпизод:
– Приказали мне доярку такую-то написать. Я посмотрел на нее и в фас, и в профиль. Ну, ничего
нет в ней ни героического, ни романтического, ни реалистического, – ну как ее писать?
Хрущев его прерывает:
– Я б ее так на вашем месте написал, чтобы эта самая доярка была бы и героической, и
романтической, – вот что такое искусство.
Пластов приставляет руку к уху:
– Ась? Ну, вот-вот, я и говорю, Никита Сергеевич, ничего в ней нет ни героического, ни романтического,
писать-то и невозможно.
Хрущев опять:
– Да я говорю – ее так можно написать…
Пластов:
– Вот я и говорю: нет в ней ничего, Никита Сергеич. А вот, помню, писал я соседку – коз она у меня
пасла, во время войны еще было, – поразило меня трагическое выражение лица. Пишу день, пишу два,
пишу три, но времени-то мало – днем пасет коз, пригонит, уж скоро темнеет. Затянулся немножко
портрет. Вот однажды она меня и спрашивает: «Скажи, долго ты еще портрет-то будешь делать?» Я
ей говорю: «Да дня четыре». Она говорит: «Как бы мне не помереть к воскресенью». Да и померла.
Из зала ему:
– От чего?
Он говорит:
– От голода.
И такую он стал картину деревни рисовать, все поддакивая Хрущеву и говоря: «Спасибо вам, Никита
Сергеич», – клуба нет, спирт гонят цистернами, все безграмотные, в искусстве никто ничего не
понимает. Эти все совещания никому не нужны. Такую картину постепенно он обрисовал, что жутко стало…
Жутко стало. И по сравнению с этим рассказом и «Вологодская свадьба», и «Матренин двор» просто
показались какой-то идиллией, что ли.
Рассказывает он, как иллюстрировал Успенского. Пришел на сенокос мужиков зарисовывать, эскизы
делать косцов. Ну вот, делает он наброски все эти, потом в полдень они собрались, смотрят рисунки,
говорят ему: «Скажи-ка, тебе сколько за это платят?»
– Мне неловко им сказать, это ж сталинское время. Конечно, время было тяжелое, но скажу
прямо: платили хорошо. Не скрою, Никита Сергеевич, трудное было, но платили, уж платили! (Платили,
между нами говоря, много).
Вот один и спрашивает: «Ну, по пятерке-то платят?» Другой говорит: «Ну да, станет он за
пятерку чикаться, небось десятку!» А мне платили пятьсот за штуку. Я говорю: «Поднимай выше!»
– «Неужто четвертной?» Мне совестно стало, я говорю: «Четвертной». – «Ну, смотри-ка, молодец!
Нам сколько нужно намахаться, чтобы четвертной-то выработать! Пожалуй, месяца два махать».
Вот так он все продолжал, говорил, а закончил он так:
– Надо, братцы, бросать Москву, надо ехать на периферию всем художникам, на глубинку. Там,
конечно, комфорта нету, ванной нету, душа нету, но жить можно. – И заканчивает: – В Москве правды
нет! – И обводит так рукой.
А говорит-то он на фоне Президиума ЦК! «В Москве правды нет!» И хоть и смеялись во время
его выступления, – когда он кончил, как-то стало страшновато.



Tags: люди
Subscribe
promo hydrok april 18, 2018 11:29 16
Buy for 20 tokens
Настолько нам надоела в тот сентябрь эта картошка, хоть на комбайне работай, хоть на ручном подборе, что мы уже были согласны абсолютно на всё, лишь бы этого корнеплода не видеть! Так что когда утром приехал на газике какой-то местный бригадир и сказал, что ему нужно три бойца на силосную яму при…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments