Category: путешествия

А я им был, был! И что мне теперь эти ваши Ночные Ходоки и Чужие...

В Казани он - татарин,
В Алма-Ате - казах,
В Полтаве - украинец
И осетин в горах.

Он в тундре - на оленях,
В степи - на скакуне,
Он ездит на машинах,
Он ходит по стране

Живет он в каждом доме,
В кибитке и в избе,
Ко мне приходит в гости.
Является к тебе.

Он с компасом в кармане
И с глобусом в руках,
С линейкою под мышкой,
Со змеем в облаках.

Он летом - на качелях,
Зимою - на коньках,
Он ходит на ходулях
И может на руках.

Он ловко удит рыбу
И в море и в реке,
В Балтийском и в Каспийском,
В Амуре и в Оке.

Он - летчик-испытатель
Стремительных стрекоз.
Он - физик и ботаник,
Механик и матрос.

Он честен и бесстрашен
На суше и воде -
Товарища и друга
Не бросит он в беде

В трамвай войдет калека,
Старик войдет в вагон,-
И старцу и калеке
Уступит место он.

Он гнезд не разоряет
Не курит и не врет,
Не виснет на подножках,
Чужого не берет.

Его дворцы в столицах,
Его Артек в Крыму,
Все будущее мира
Принадлежит ему!

Он красный галстук носит
Ребятам всем в пример.
Он - девочка, он - мальчик,
Он - юный пионер!

promo hydrok april 18, 2018 11:29 16
Buy for 20 tokens
Настолько нам надоела в тот сентябрь эта картошка, хоть на комбайне работай, хоть на ручном подборе, что мы уже были согласны абсолютно на всё, лишь бы этого корнеплода не видеть! Так что когда утром приехал на газике какой-то местный бригадир и сказал, что ему нужно три бойца на силосную яму при…

Первое апреля сэра Уильяма Горация де Вир Коула

Сэр Уильям Гораций де Вир Коул ( William Horace de Vere Cole; 18811936) — британский аристократ и поэт, наследник огромного состояния, умерший в нищете.
В отличие от многих других джентльменов, спустивших деньги семьи на игру и шлюх, большая часть его состояния ушла на розыгрыши.




Начал он этим заниматься ещё будучи студентом Кембриджа. Узнав из газет о том, что султан Занзибара намеревается приехать в Англию, Коул отправил телеграмму в мэрию Кембриджа, сообщавшую о желании султана посетить город. Высокий гость не замедлил появиться в сопровождении своей свиты и был с почестями встречен представителями местных властей.

Султаном был Эдриан Стивен, одетый по-восточному и с гримом Отелло на лице, Коул же изображал дядю монарха и по совместительству переводчика, а свиту играли их друзья. Коул и Стивен весело проводили день, знакомясь с городом и его достопримечательностями. И все бы ничего, если бы одной из жительниц Кембриджа, бывшей когда-то миссионером в Занзибаре, не вздумалось поговорить с «султаном» на суахили — родном языке занзибарцев. Однако Коул ответил назойливой леди, что та не в вправе обращаться напрямую к Его Величеству, правда существует одно исключение - если она униженно просит пополнить собой гарем Султана. Впрочем, через какое-то время шутка молодым людям надоела, они сбросили маскарадные костюмы и с воплями задали стрекача.

Султан Занзибара и его свита в Кембридже: Эдриан Стивен, Роберт Боуэн Колтхерст, Гораций Коул, Лиланд Бакстон и Лайлф Ховард.

Этот трюк он удачно повторил в 1910 г. и на фрагманском свежепостроенном знаменитом "Дредноуте" Королевского Флота Великобритании, который с визитом посетила "королевская семья Абиссинии". В составе "семьи", кроме Горация и его друзей, присутствовала и сестра Стивена Вирджиния (на фото снизу крайняя слева), будущая знаменитая писательница Вирджиния Вульф.В Уэймуте компанию шутников торжественно встретил сам адмирал сэр Уильям Мэй. В честь высоких гостей был дан залп из 19 орудий и исполнен гимн Занзибара, потому как гимна Абиссинии никто не знал, но «абиссинцы» не придали этому никакого значения. Гости оживленно общались на своем непонятном языке, часто повторяя «бунга-бунга».

HMS "Dreadnought"

Несмотря на очевидные несоответствия, например настоящему императору Абиссинии в то время было уже за 60 и он не имел ни малейшего сходства с Эдрианом Стивеном в гриме, никто из офицеров не заподозрил подвоха. Гости осмотрели «Дредноут», отказались от обеда по религиозным соображениям (на самом деле они боялись смазать африканский грим) и благополучно отбыли.


Императорская семья Абиссинии готовится посетить "Дредноут" (сэр Гораций справа и пока без грима).

Розыгрыш был раскрыт только спустя несколько недель: сам Гораций Коул отослал эту историю вместе с фотографиями в газету Daily Mirror. Хотя официального наказания шутник не понес, ведь формально он закон не нарушал, несколько офицеров все же нанесли ему визит и даже попытались подвергнуть Коула «профилактической порке». На что тот заявил, что их самих следовало бы выпороть за то, что они так легко позволили себя обмануть.
По воспоминаниям Вирджинии Вулф, после инцидента на «Дредноуте» настоящему императору Абиссинии пришлось невесело: во время его путешествия по Великобритании уличные хулиганы дразнили бедного монарха «бунга-бунга» всякий раз, когда тот появлялся на публике.

Знамениты были и такие шуточки сэра Коула: а) засыпание ночью площади Сан-Марко в центре Венеции (где он проводил свой медовый месяц) лошадиным навозом, заботливо привезённым им с материка, после чего венецианцы (города, где ни одной лошади отродясь не видывали) весь следующий день горячо спорили и даже устраивали драки по вопросу, откуда эти лошади взялись ночью и куда делись наутро; б) устройство званого ужина, куда гостеприимным хозяином приглашены были исключительно гости с окончаниями фамилий на -bottom, то есть в просторечье по-русски  "-задница"; в) как-то Гораций, который, кстати говоря, никогда в своей жизни не работал, переоделся в рабочую одежду. Выдав себя за прораба, шутник приказал уличным рабочим перекопать Пикадилли-серкус, что полностью перекрыло улицу. Полицейским пришлось срочно организовывать уличное движение по обходному маршруту, а «прораб» к вечеру бесследно исчез. г) переодевание в премьер-министра Великобритании Д.Г. Макдональда и пламенное выступление "премьера" против его же Лейбористской партии в Гайд-Парке, после чего произошёл парламентский кризис и премьера чуть не попёрли с должности. Интересно, что сестра сэра Коула была замужем за консерватором сэром Невиллом Чемберленом, будущим премьером, которому "Наш ответ Чемберлену" так полюбила Красная Россия.

Ну и ещё ряд подобных шуточек придумал Гораций Коул... например, с полицейскими: д)
Любил Гораций не только прогулки по городу, когда он подбрасывал своим друзьям в карманы свои часы и бумажник, а потом, рядом с полицейским участком кричал "Держи вора", указывая на них (арестована была даже парочка его друзей- членов парламента), но и поездки в кэбе, в котором он возил голый женский манекен. Заметив на своем пути полицейского, Коул открывал дверь кэба и с криком «Неблагодарная девка!» выбрасывал манекен наружу, и не подозревающий подвоха констебль бросался на помощь несчастной обнажённой «девушке»

Однако, мне больше всего нравится такая его милая и невинная шутка:

Как-то сэру Горацию не понравилась театральная постановка, причем не понравилась настолько, что он решил выразить свое негодование в письменной форме. Сэр Гораций выкупил билеты на определенные места в партере и раздал их специально набранным абсолютно лысым мужчинам.

Когда зрители заняли свои места, их лысые макушки сформировали неприличное слово, которое было замечательно видно королю Эдуарду VII (вот этот серьёзный и тоже малость лысоватый мужчина), смотревшему спектакль из ложи. Король в возмущении покинул ложу и спектакль был сорван...

Впрочем, современных идиотских российских законов "об оскорблении всего и всех" тогда даже представить себе никто не мог, поэтому милым розыгрышам, шуточкам и проделкам сэра Горация аплодировала вся Великобритания, а за ней - и весь мир!


Судоходная инспекция

В тот год нам для экспедиции выделили пароход судоходной инспекции: договорилось наше начальство с ними. И пошёл с нами в рейс (интересно же!) главный судоходный инспектор речного бассейна Витя.

Сперва мы его побаивались: странный мужик! Резкий такой! И не пьёт. От слова «совсем». А потом присмотрелись: отличный парень! Только не пьёт. Совсем.

А к таким людям в здешних краях с опаской относятся: что-то, видать, в человеке странное и неправильное водится, червоточинка в нём внутренняя какая-то, не к добру это! А потом мы с Витей разговорились и он мне признался:
- Я ж почему не пью? Я ж раньше сильно пил: чуть не сдох тогда. А потом встал однажды утром – и не пошёл за опохмелом! Решил так для себя. И с тех пор, вот уже лет пять, ни грамма! Меня, может, за это и на эту расстрельную должность назначили: я в пароходстве один такой.
- Да… круто! А как же коллеги, друзья, установление контактов?
- Да никак! Кому надо – тот знает! А кому не надо – тот у меня не забалуется и друзей по этому делу, все знают, у меня теперь нет! Меня за пузырь не купишь! Все знают!

Странное дело… но отличный парень этот Витя оказался! И капитан опытный! И друзей у него – полреки! Все его уважают и побаиваются. А река эта, если взять весь её бассейн с притоками – примерно с Европу. Или чуть побольше.

Витя спит. А я в рубке с капитаном стою, рулевого матроса мы спать отпустили, не спится мне. Анекдоты травим, байки всякие друг другу рассказываем, хохочем: нельзя на мостике одному находиться! А случись что, чтоб подменил кто? А заснёшь? Хотя ночь-то ещё пока белая, на километры видно… но не нами эти порядки установлены, не нам их и менять!

Вдруг капитан посмотрел в бинокль и мне:
- Слушай! Ты постой на шишке минут пять… а я пойду Витю разбужу!
- А что такое?
- Посмотри на танкер, что сверху идёт… ох, и не нравится он мне!

Присмотрелся. И точно: сверху по реке мчится по течению на нас «река-море», а её по всей реке болтает – хорошо ещё, что река здесь километра два шириной и фарватер «вам везде», не обозначен он… но берега скалистые! Дела!

Приводит капитан Витю. Тот посмотрел:
- Они что там, офигели? Да к тому же и гружёные! Тысячи три тонн… они ж с бензином должны идти! Шибанёт так, если что… Поплыли срочно!

Пытаемся чалиться к танкеру: а там никого на борту, даже конец некому принять! И болтает его, как бы и наш пароходик он не утопил…

Прыгнули мы на борт с Витей, зацепились как-то за леера, побежали в рубку: а там никого! Прямо «Летучий Голландец»!

Витя начал пароход от скалы отводить, я ему чем могу по лоцманской карте помогаю: и тут шаги на трапике. Входит мужик: седой такой, благообразный, в капитанской фуражке и сходу распахивает Вите объятия:
- Витёк! Ты откуда к нам? Пойдём, по рюмашке за встречу!
- Погоди, Петрович! По рюмашке потом… а принеси-ка ты мне свой диплом! И вообще: хоть кто трезвый на борту у тебя есть? Как ты, Петрович, вообще до жизни такой дошёл… а я тебя так уважал! Неси диплом!
- Эт-та можна… Витёк, да мы с твоим батей… я ж тебя и в детский сад водил, и жена моя твоя крёстная…

Приносит диплом. Витя на него смотрит:
- Петрович! Вот ради тебя, ради всего этого… давай не по статье… уйдёшь с почётом на пенсию? Только ради крёстной тебе это предлагаю…
- Ты что, щенок! Да я самый опытный капитан в пароходстве! У меня и орден, я и депутат, я и капитан-наставник! А ты, щенок сопливый! Вот мой диплом - полюбуйся, офигеешь!

Витя берёт эту книжицу: а это документ солидный, с кучей вкладок, в толстых корочках и вдруг - раз! – и раздирает его на две половинки, как силачи в цирке, пальцами! Бросил ошмётки на пол и нам с Петровичем:
- Димка! Придётся мне вас оставить – пойду теперь я капитаном на этом пароходе. Рад был с вами познакомиться! Удачи, ребята! Так хотел я с вами расслабиться… Но видишь, как оно бывает… Петрович! А ты, дядька мой любимый, иди спать! А как проспишься – на заслуженную пенсию, сука! Рубку освободили, друзья?

Вот так тогда мы с Витей и расстались.
И понял я, почему именно этого непьющего и крутого человека поставили тогда главным судоходным инспектором всего бассейна и начальником над всеми капитанами всех групп судов.
Подходил он для этой должности!
Во-первых: не пьёт! Во-вторых: справедливый он! В-третьих:….

А потом выяснилось, что не очень-то Витя для этой должности подходил. Переживал он сильно за людей и вверенный ему флот, все их беды как свои воспринимал… и умер от инфаркта, хоть давно не пил и не курил, чуть ли не на капитанском мостике, не дожив даже до полувека.

Должность осталась тогда вакантной… уж не знаю, кто её тогда занял!
Но тогдашним знакомством и дружбой с главным судоходным инспектором Витей я горжусь и до сих пор его, покойника и хорошего человека, вспоминаю!

Полярный Круг

Летали мы по северам, груз экспедиционный перебрасывали. Где летим – сами уже запутались, где-то между Игаркой и Дудинкой. Невысоко летим, видимость хорошая.

И вдруг Гришка говорит: «Во, сейчас Полярный Круг будем пролетать!».

Мы заржали, посыпались шуточки про пересечение Тропика Рака с Тропиком Козерога, вспомнился немедленно и армейский анекдот про «заданную траекторию» и "комариный член".

– Да не, мужики, я серьёзно! Сами посмотрите!

Прильнули к иллюминаторам: и точно, ясно видится кое-где подзаросшая просека в низкорослом полярном лиственничнике, идущая непонятно куда вдаль параллельно маршруту нашего старичка АН-26.

– Гриш, а это что? Это зачем?

– Не знаю, мне мужики в Игарке так рассказывали: был какой-то лагерь огромный, и там в какой-то момент куча лишних зеков образовалась, занять нечем и кормить нечем. Вот и послал их начальник на работу – обозначать Полярный Круг. Мало кто, конечно, из этих доходяг живым вернулся, там тысячи полегли, но Полярный Круг – вот он!

Не знаю, правда это, или набрехали мужики в Игарке Григорию: но Полярный Круг, ребята, я лично видел. Гадом буду! Значит, это всё было не зря... Или... вот же твари!

Майор Любашин

Удивительный человек был командир погранзаставы майор Любашин! Человек явно неплохой, но такой… как бы это повежливей… как прапорщик из армейских анекдотов, хотя и по званию – целый майор.

А познакомились мы с ним так: приехали большой экспедицией на новую для нас арктическую речку. В тот год (редкий случай!) мы стали счастливыми обладателями большой тёплой брандвахты с горячим душем, поэтому набрали кучу студентов, включая девушек. Обрадовался маявшийся от северной скуки майор Любашин прибытию московских гостей и посчитал своим долгом немедленно прочитать нам всем лекцию про тонкости охраны государственной границы в этих богом забытых местах.

Пришли толпой на заставу, разместились в Ленинской комнате. Первая половина лекции была не очень интересная: майор Любашин, спотыкаясь на непонятных ему словах, примерно за час зачитал нам из газеты выступление дорогого Леонида Ильича на каком-то пленуме. Студенты, вижу, совсем пригорюнились: вот, стоило лететь столько тысяч километров за романтикой, чтобы в первый же день вновь узнать поразительные цифры про надои молока и восстановить в памяти безусловно вызывающее гнев поведение особо распоясавшейся в тот год израильской военщины?

Зато вторая половина превзошла все их, даже самые смелые, ожидания… Началась она неожиданно: «Да…» – отложив газету, с грустью в голосе произнёс майор Любашин – «Многовато в последнее время в наших местах шпионов стало. Ну что ж? Будем совместно, с вашей комсомольской помощью, с этим делом бороться!».

С этой минуты аудитория была покорена, все проснулись и начали благоговейно вслушиваться в майорскую речь. А речь становилась всё интересней и интересней: «Вот, у прошлом годе, приехал тут тоже один такой… притворялся, что хочет могилу дедушки найти. А как её найдёшь: тут этих дедушкиных могил – вся река. Сразу он мне подозрительным показался, пришлось его арестовать и обратно отправить. И, вам как молодёжи это интересно, знаете, кем он после проверки оказался?» – «Кем?», с ужасом выдохнули студенты – «Не поверите! Латышом! А латыши – это такие иностранцы навроде жидов, и вечно шпионят!».

Удивив московских студентов столь тонкими знаниями национально-административного устройства Советского Союза, майор назидательно продолжил: «Вот вы, комсомольцы… будете базироваться на самой границе, на берегу моря Лаптевых. И, например, подойдёт к вам в тундре неизвестный человек; и, например, спросит: а как добраться в посёлок?; и, например, покажет карту – а там всё не по-русски; и, например, будет говорить с акцентом…» – «И, например, негр!», перебил его кто-то из непочтительных студентов – «И это тоже свободно может быть! Цэрэу ничем не гнушается… Так я вам поручаю, даю, так сказать, комсомольский наказ как член партии: этого гада немедленно задержать, но сильно не бить, а доставить ко мне на заставу!».

Поражённые столь радужными и неожиданно открывшимися перед ними заманчивыми перспективами, студенты замерли в ожидании дальнейшего. А речь майора, неоднократно ранее обкатанная на бойцах вверенной ему заставы, уверенно текла дальше: «Или, вот, чем цэрэу в последнее время занялось? Посылают, например, к нам шары… И шары эти только с виду для погоды зонды, а к нему привешена коробочка – и оттуда выпадает порнография для растления молодёжи, так сказать… Так что, если где найдёте в тундре порнографию – сами её не смотрите, а немедленно несите мне на заставу, я-то знаю, как с этим бороться! Вопросы есть?» – «Товарищ майор! А вот как узнать, порнография это или нет? Ведь смотреть вы её не разрешили?», спросила одна из любопытных девушек – «А тебе, как комсомолке, вообще стыдно такие слова знать! Вот всё, что найдёте, сразу несите ко мне на заставу…».

Много ещё интересного рассказал майор Любашин в своей лекции. Много он выдал перлов, достойных лучших ораторов древности и современности. Из них мне навечно в память врезались два: почему-то он в этот момент разлюбил своего друга, корреспондента районной газеты, что-то они не поделили... «Я вам не Хемингвей! Свою говёную цену эти шпионы-писатели, не сказать уроды, сами себе знают. Бродят здесь... а полоса-то приграничная» ...и второй, про НАТО, мы и сами в те времена этот агрессивный военный блок не любили и горячо, помню, истинно по-комсомольски, свистом, этот тезис одобрили: «Но я скажу так – хрен им всем сосать, империалистам! Потому что коммунизм – самый вечный».

В-общем, непревзойдённый оказался агитатор и оратор! Студентам лекция очень понравилась, ничего подобного они в своих аудиториях от скучных преподавателей ранее не слышали.

Вновь увидели мы майора Любашина только на следующий год. Базировались мы тогда на самом берегу моря, у выхода на речной бар, в избушке, оставшейся от бывшего когда-то в этом месте лагеря. Вокруг – голая тундра, усеянная плавником и мириадами помятых бочек из-под горючки, уходящая вдаль на тысячи километров аж до Берингова пролива. Совсем, видимо, одурев от скуки, пригнал он к нам баржу с вездеходом, десятком бойцов и разным плотницким инструментом.

Цель этого похода оказалась поразительной: решил майор предугадать подлое нападение Шестого американского флота на руководимую им заставу и построить вдали от неё для целей отражения вероятного противника на морском берегу укрепрайон. Целую неделю бойцы утюжили на вездеходе тундру, подцепляя к нему брёвна и нагружая кузов пустыми бочками. Из всего этого под руководством майора, вооружившегося каким-то истрёпанным древним наставлением по военному инженерному делу, были построены укрепления с ячейками для стрелков. Поскольку в мерзлоте копать нельзя, в качестве ходов сообщения между этими редутами майор, проявив офицерскую смекалку, приспособил бочки с вырезанными днищами.

Чудо как хороши оказались эти укрепления! Глядя на них, любой не совсем тупоумный вражеский агрессор изменил бы свои тщательно выверенные в Пентагоне планы и провёл бы свою эскадру под другим берегом реки, куда из автомата не дострелишь. Но вот беда: в достижимой видимости закончились брёвна. Так что получилась эта оборонительная твердыня не очень длинной, метров двадцать. Пора и домой в посёлок…

В тоскливом ожидании вызванной по рации баржи майор решил свои успехи фортификатора отпраздновать. Утром мы были разбужены автоматными очередями. Подумав «неужели, началось?» и наскоро натянув ватные штаны, побежали посмотреть на боевые действия. Выглядели эти действия так: на брёвнах сидел сильно пьяный майор Любашин с калашом, рядом с ним лежала куча снаряжённых бойцами рожков и запасная цинка с боезапасом; метрах в десяти от героя-пограничника было вывалено ведро тухлой рыбы, привлёкшей своим ароматом тысячи чаек. Вот с ними, этими галдящими мерзкими хищниками, и вёл неравный бой майор. Победой это сражение явно закончиться не могло, поскольку на место каждой застреленной нетвёрдой майорской рукой твари сразу заступал десяток новых. Сильное было зрелище!

И ещё помню один тезис несгибаемого коммуниста-майора: «Вот всё для людей делает советская власть! Но одного она, и не надейтесь, не сможет сделать: никогда у нас не будет в поселковом магазине пива и апельсинов!».

Уже через десяток лет эта, казавшаяся тогда неоспоримой, установка майора была разрушена: сначала не стало советской власти, потом очень скоро появилось в магазине по поражающим воображение ценам немецкое баночное пиво, потом расформировали заставу, потом захирел и почти умер весь посёлок.

Где сейчас майор Любашин – не знаю: наверное, как отставной подполковник, заседает на материке в каком-нибудь ветеранском комитете и клянёт Горбачёва с Чубайсом. И не ведает, сколько доставили удовольствия и оставили доброй памяти  редкие и яркие давние встречи с ним некоторым москвичам…